Часто думают, что воздержание провоцирует внутренние напряжения, от которых человек должен освободиться. В свете вышеприведённых анализов, воздержание, понятое интегрально, оказывается скорее единственным средством для освобождения человека от этих напряжений. Оно не означает ничего другого, кроме как духовное усилие, которое стремится выражать язык тела, не только в правде, но также и в подлинном богатстве проявлений чувств. <125,1>
"Мы вовсе не собираемся скрывать серьёзные трудности в жизни женатых христиан; для них, как и для любого другого, "тесны врата и узок путь, ведущий в жизнь" (Мф. 7.14). Но надежда на эту жизнь должна освещать их путь, когда они мужественно стремятся быть мудрыми, справедливыми и благочестивыми в нынешнем веке, зная, что проходит образ мира сего" (HV 25, ср. Тит 2,12, 1 Кор 7,31). Само сознание будущей жизни широко открывает, образно говоря, горизонт этих сил, которые должны их вести по узкому пути (HV 25) и ввести их через тесные врата евангельского призвания. <122,4> Дальше, энциклика утверждает, что супруги должны испрашивать в молитве эту существенную силу и любую другую божественную помощь; что они должны черпать благодать и любовь из всегда живого источника Евхаристии; что они должны, со смиренной настойчивостью преодолевать их собственные недостатки и их собственные грехи, прибегая к таинству покаяния. <122,5>
В энциклике говорится: "Церковь, разъясняя требования священного закона, благовествует спасение и открывает через таинства пути благодати. Это делает человека новым творением, способным благодаря любви и подлинной свободе соответствовать замыслу своего Творца и Спасителя, ощущая лёгкость бремени Христа.
Христианским супружеским парам, послушным голосу Церкви, следует помнить, что их христианское призвание, начавшееся в крещении, приобретает ещё большую определённость и укрепляется таинством брака. Посредством его муж и жена делаются более сильными и, так сказать, освящаются для верного исполнения своих обязанностей, для совершенства призвания и для своего христианского свидетельства перед миром. Господь доверяет им сделать видимой для людей святость и радость закона, соединяющего взаимную любовь мужа и жены с любовью Бога, Творца человеческой жизни" (HV 25).
В Humanae Vitae, папа Павел VI выразил то, что было уже, к тому же, выражено многочисленными моралистами и учёными, даже не католиками (1), то есть, что именно в этой области, столь глубоко и исключительно человеческой и личностной, надо прежде всего рассматривать человека как личность, как субъект, который решает сам, а не средства, которые являются объектом (манипуляции), и его обезличивают. Идёт речь следовательно здесь о подлинном "гуманистическом" значении развития и прогресса человеческой цивилизации. <125,2>
Задумайтесь: Использую ли я всё то, что Творец предоставляет в мое распоряжение, чтобы я выполнял Его волю?
Мариуш почувствовал, что должен что-то сказать. Они с Элой лежали, обнявшись, немного обессиленные, ожидая, когда придёт сон. «Помнишь... », — начал он. «Когда-то мы разговаривали... О близости, о том, что ты... Ну, что ты так ничего не пытаешься удержать для себя, то есть иметь что-то своё, только для себя... в смысле, что ты мне всё... отдаешь, ну, в смысле... что не защищаешь. В себе, передо мной...». Мариуш почувствовал, что Эля слушает, это было ощутимо по некоторому напряжению её мышц. «Я тогда как-то промолчал, нет, кажется, я сказал, да, я сказал, что со мной не совсем так, что мой папа, помнишь?». В ответ последовало нежное объятие. Мариуш был единственным ребенком. К тому же его мама ушла от них, когда ему было 11 лет. Отец Мариуша был врачом, ему с трудом удавалось совмещать работу с воспитанием сына, но он вкладывал в дом много сердца. Они стали очень близки. Однажды, задолго до знакомства с Элой, они с отцом говорили о любви. И тогда — то ли как совет, то ли как предупреждение, он услышал от отца: "человек должен иметь что-то для себя, куда никто не заглядывает”. Мариуш воспринял это как указатель. Теперь, с Элой, они могли говорить обо всём. 13 лет вместе, четверо детей (один на небесах), ранее их бурный разрыв, все это объединило их в одно тело не только в физическом смысле. Но в глубине души у него остался тот указатель. И в одном из разговоров с Элой, таком же, как этот сейчас, после близости и о близости, она сказала ему о 100 процентов, а он ей как бы о 95. Боялся ли отец чего-то? Боялся рискнуть? Разговор, который Мариуш начал сейчас, был для того, чтобы сказать жене, что он больше не боится. „Элуня моя, я уже так же, то есть так же, как ты, то есть теперь всё, у тебя всё, ты — самое близкое мне существо на свете». На этот раз объятие было долгим и крепким. Мариуш понял, что больше никаких слов не нужно. Он лежал и думал, и вдруг понял, что не сказал правду. Как он мог сказать такое, что она - самая близкая!? Он беспокойно шевельнулся. «Мы - забыли помолиться!». Всегда это делали. Повторил, но Эля уже спала.